А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я #    библиография



Вернуться на предыдущую страницу

   Антология

   
— .






СЧАСТЬЕ ПРОСТО





ЛЮДМИЛА КАЛЯГИНА
СЧАСТЬЕ ПРОСТО



Людмила Калягина — поэт.  Призер Международного литературного конкурса «Кубок Мира по русской поэзии — 2015». Лауреат Международного литературного конкурса «5-й открытый Чемпионат Балтии по русской поэзии — 2016». Победитель поэтического конкурса «Бог сохраняет все; особенно — слова…» и анонимного конкурса одного стихотворения на фестивале «Провинция у моря» (2016).



ВОДОВОЗНОЕ

Счастье просто и беспородно, если выберет — то само.

На обиженных возят воду, на волшебниках — эскимо.
Водовозы усталым шагом измеряют пути в длину:
Каждый тащит свою баклагу, даже, может быть, не одну.

Ничего никогда не поздно, если выберут — то тебя.
Кто-то щедро насыплет проса зимним встрепанным
                                                                       голубям.
Это каждому, это даром. Не пугайся, не потеряй…
Серебром отливает старым под ногами
                                                           прибойный край.
Безотчетной тревогой мечен, безотчетным
                                                           восторгом пьян,
Отцветает багряный вечер, зачерняется по краям.
Тени резче, острей инстинкты. Тянет сыростью из лощин.
Солнце валится в паутинку, паутинка слегка трещит.
Солнце грузом чужого смысла оседает в густой пыли…

Дай-ка ведра и коромысло: воду нынче не привезли.



АЮТТАЙЯ

Гору накрыло небо — хрустальный панцирь, вырос под небом город — и стал великим. Будды сжимали лотосы в тонких пальцах, Будды хранили мир в узкоглазых ликах. Пламя пришло внезапно и отовсюду, пламя плясало ярким священным цветом. Отсвет огня ложился на плечи Буддам, Будды не отворачивались от света.
Город лежал в руинах пяти столетий, люди ступали в обуви на пороги, верили: боги счастливы, если где-то свергнуты с пьедесталов чужие боги. Город лежал открытой смертельной раной, пачкая кровью складки своей постели. Люди входили в боль закопченных храмов. Буддам в глаза, наверное, не смотрели.
Камень одним ударом не переломишь — камень, рожденный миром в его начале. Люди рубили яростно и наотмашь, Будды сжимали лотосы и молчали. Если безумью в мире дано свершиться, то и дела во славу его свершатся. Люди рубили по узкоглазым лицам, по головам, плечам, по цветам и пальцам…
Город лежит под небом семи столетий, город под пеплом выжил в эпоху мрака. Тот, кто смотрел в глаза неизбежной смерти, смотрит на мир без жалобы и без страха. Будды сидят на стертых седых ступенях, в трещинках мелких камень шероховатый. Будды хранят Вселенную, как умеют — сотни безруких и безголовых статуй.



КАРАНДАШНОЕ

Здесь на часах всегда «потом» и у посуды легкий крен.
Мой первый внук рисует дом и море у смоленых стен.
Как хорошо, что есть у нас запас цветных карандашей!
В его мирке всегда «сейчас» — простая мудрость малышей…

Невесткин очерк пухлых губ, от сына —
                                                           темно-чайный взгляд.
Мой мальчик ласков и неглуп, и в чем-то, кажется, талант:
Он помнит зыбкий облик сна и создает его портрет,
Он дарит морю имена и ветру говорит «привет»,
Он полагает цвет живым, он знает лучше и полней,
Как много алой синевы в зеленой пенистой волне…

Важнейших дел числом под сто у неуемного внучка:
Возиться с кошкой и котом, кормить корову и бычка,
Смеясь, ловить дрожащий луч на гладко струганом бревне,
За отраженьем мягких туч следить в неверной глубине.

Пока плывет надежный дом с чудным названием «ковчег»,
Я с внуком говорю о том, как шли дожди, как падал снег,
Как черно-белая зима писала мелом на стекле,
Как люди строили дома на твердой ласковой земле,
Как зрели яблоки в садах, как цвел каштан, как вился дым,
Как в ручейках текла вода с дрожащей искоркой звезды.

Я расскажу, чтоб ты узнал, наследник сгинувших веков,
Что мир теперь, смолен и мал, плывет беспечно и легко
В румяно-яблочный рассвет, упруго слушаясь руля…

…что прежней жизни больше нет.
Нам рисовать ее с нуля.



ОДЕССА

Потяни за любую улицу, как за нитку —
Приведет во двор, где солнечных пятен рябь.
Тут не шик у нее, не мраморно, не гранитно,
Ни брильянтов, ни малахита, ни янтаря.

А она все как прежде: «синие», рыба, «кава»,
Виноградные плети, дети, белье, коты…
И стоит, у себя из-под ног вынимая камень,
Балансируя ловко на цыпочках у воды.



СТИХИЙНОЕ

если (когда) коснуться узнать обнять
свет одиночество теплое на губах
время Огня это будет время Огня
глина узор отпечаток клеймо судьба

если (когда) поверится отболит
след на песке и дорога и пыль и прах
время Земли это будет время Земли
корни побеги соки надрез кора

если (когда) взвихрит полыхнет костром
искра звезда неизвестность движенье штор
время ветров это будет время ветров
воздух движенье небо дыханье шторм

если (когда) потянется влажный дым
лиственно пряно под корень до дна дотла
время Воды это будет время Воды
дождь и река и лодка и без весла



НАД ПРОПАСТЬЮ

Ты ее, как сестру — гребенкой по волосам,
Ты ей: не стой, дескать, дурочка, на ветру,
А она говорит: не надо меня спасать.
Я сама, говорит, я знаю, я разберусь.

Ты ее, как дочь: не ходи одна со двора!
А она говорит: что толку в глухой стене?
У меня золотое поле по самый край,
За которым небо, а небу и края нет.

Ты ее, как свою — тревожно срываясь в крик,
Ты ей: запру, не пущу и не дам пропасть…
А она говорит: молчи, за собой смотри,
К твоему крыльцу, говорит, заросла тропа,

В доме пусто — огня живого не разожжешь,
Сад засох на корню — и птице гнезда не свить…
У тебя, говорит, в полях над обрывом рожь
Вся как есть полегла.
И некого там ловить.
____




Журнал "Сура" 6 (136), 2016.



Пирожки со счастьем


Дмитрий БОБЫЛЁВ


ПИРОЖКИ СО СЧАСТЬЕМ


* * *

Дмитрий Матвеич идёт по радуге —
Припадает на левую ногу,
В вещмешке цветут одуванчики.
Смотрит вниз сквозь носки сапог,
Дивится, что внук его перерос.
А я стою, задрав голову,
Затекая шеей:
Там, на радуге, кто-то ходит!
Белый пух падает мне в лицо.


* * *

Она скучна — что о весне писать?
Другое дело — осени загадка:
В сухой траве сухая стрекоза
Устала, подчинив себя упадку.
И не весной нам хочется присесть
И слушать, между звёздами и чаем,
Как ветка яблоки качает, расточая
На ледяную кровельную жесть —
Детей — к дождям холодным приучает,
Какие повторятся ли — Бог весть...


ПАМЯТНИК

Шаги капели с дождливых крыш
Чадящим звоном заполнят уши.
Свежо под небом, в горпарке душно —
Деревья лезут из-под коры.
В остатках полдня собака роет
Себе добычу. Раскрылись астры.
Лицо — усталого алебастра,
И равнодушны глаза героя,
Когда у ног политуру пьют
И мажут краской его одежду —
Места для битв выбирал он прежде,
Теперь уйти — никакой надежды.
А дом его был совсем не тут.


* * *

По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.
В. Маяковский

На тёмных спинах мостовых
Он рисовал свои картины —
Бывали улицы пустынны,
Сверкали кожи постовых.
В его работах жил туман
И небо низкое, кривое,
Шел Маяковский стороною,
Всплывал из туч Альдебаран.
Топтали утра кирзачи.
Его полотна слишком странны.
Сгорала осень, осияна
Огнём березовой свечи.


* * *

В эту холодную летнюю ночь
При звуках рождения жёлтых листьев
От сна и вина копошащихся почв
Мураш не замерзнет в дубраве мглистой
У затворённых ворот.
Рощу разбудит пожар, и к утру
Здесь не останется прежнего мира —
Духи лесов муравьиную грудь
Выбрали главным ориентиром,
Прочь уводящим народ.
То ли в насмешку, то ли в отсутствие
Славных героев участь назначена —
Греется рыжий тихим предчувствием,
Усики трогает озадаченно.
Верю, что он не умрёт.


НОЯБРЬ

По панцирю запекшейся земли
Звенят ботинки, обретая шпоры
Из листьев, серебрящихся в пыли.
И ни к чему благие разговоры,
Идти в военкомат или сбежать.
Отточен слог, карандаши и нервы.
Свобода вырывается из плевры.
Вдохнуть железный мир — и не дышать.


* * *

Как описать колдобины дорог,
Глазёнки васильков среди бурьяна,
По вечерам шатающихся пьяных,
Загар домов со стороны дворов?
Удачно сматериться мы умеем,
Слова любви даются нам не трудно,
Но не найти совета в словарях,
Когда почувствуешь, как яблони немеют
Морозом; как асфальт, рябой и скудный,
Под каблучками нежится и млеет,
Кусает крыши рыжая заря...
Как улицы родные описать —
Всю эту боль — живые чудеса?


РЫБАКИ

Здесь не шуршат зелёные хвощи,
Касаясь шей упругих диплодочьих, —
Здесь из глубин таинственных лещи
Всплывают для охоты светлой ночью.
В корягах этих вороной налим
Живёт уже сто лет, он знает сказки
О том, как здесь ходили корабли,
Таится от кикимориной ласки.
Здесь солнце летом очень горячо,
Тяжёлый шмель в берёзе сладил скит.
А вечерами на тройной крючок
Цепляют звёзды с неба рыбаки.


* * *

Испеки пирожков мне со счастьем —
На вокзале продам пирожки.
Их разломят на разные части
Выпивающие мужики.
Пацанёнок покормит кошку,
Угостятся чуть-чуть сизари —
Это, может быть, на немножко
Отзовется в моём нутри.
Знаешь, как с утра беспонтово
Встать и видеть, что всё не так!
Подари мне дух пирожковый —
Слишком чашка моя пуста...


* * *

А на небе горело окно,
И дрожала звезда в штукатурке,
Всё пытаясь в него заглянуть.
Так таинственно было. Темно.
Что-то ангел пытался шепнуть —
Поворачивал ключик в шкатулке.
Мы прошли первый столбик, второй,
Загадали: у третьего. Точно.
Так и будет, но только не нынче.
Всё ж осталось счастливой порой,
Ведь пишу я теперь эти строчки.
За зеркальным стеклом кто-то хнычет.
Нынче ангел приснился. Седой.


* * *

И это тоже жизнь была —
Солдатик нёс кота под мышкой,
Весна пожухлый день рвала.
Посеяв записную книжку,
Я продолжал идти вперёд,
Не зная, где он расположен, —
Как забывал войну народ.
Навстречу — чёрт, красив, ухожен...
Иди ты к чёрту! Шла весна.
Из камуфляжа пробивались
Обрывки девственного сна.
Я шёл вперёд — такая малость!
И свежий лист, как чистый холст, —
Уже кому-то предназначен, —
Ещё не знал меня. Был холост,
И впереди ждала удача.


* * *

Когда волки выберут душу,
отказавшись от крови,
Когда солнце выйдет на сушу
и вымолвит слово,
Тогда мы узрим друг в друге
всё то, что имеем,
и выйдем из этого круга
жизни, — мы станем ею.




Журнал "Сура" 6 (136), 2016.



Пирожки со счастьем


Дмитрий БОБЫЛЁВ


ПИРОЖКИ СО СЧАСТЬЕМ


* * *

Дмитрий Матвеич идёт по радуге —
Припадает на левую ногу,
В вещмешке цветут одуванчики.
Смотрит вниз сквозь носки сапог,
Дивится, что внук его перерос.
А я стою, задрав голову,
Затекая шеей:
Там, на радуге, кто-то ходит!
Белый пух падает мне в лицо.


* * *

Она скучна — что о весне писать?
Другое дело — осени загадка:
В сухой траве сухая стрекоза
Устала, подчинив себя упадку.
И не весной нам хочется присесть
И слушать, между звёздами и чаем,
Как ветка яблоки качает, расточая
На ледяную кровельную жесть —
Детей — к дождям холодным приучает,
Какие повторятся ли — Бог весть...


ПАМЯТНИК

Шаги капели с дождливых крыш
Чадящим звоном заполнят уши.
Свежо под небом, в горпарке душно —
Деревья лезут из-под коры.
В остатках полдня собака роет
Себе добычу. Раскрылись астры.
Лицо — усталого алебастра,
И равнодушны глаза героя,
Когда у ног политуру пьют
И мажут краской его одежду —
Места для битв выбирал он прежде,
Теперь уйти — никакой надежды.
А дом его был совсем не тут.


* * *

По родной стране пройду стороной,
Как проходит косой дождь.
В. Маяковский

На тёмных спинах мостовых
Он рисовал свои картины —
Бывали улицы пустынны,
Сверкали кожи постовых.
В его работах жил туман
И небо низкое, кривое,
Шел Маяковский стороною,
Всплывал из туч Альдебаран.
Топтали утра кирзачи.
Его полотна слишком странны.
Сгорала осень, осияна
Огнём березовой свечи.


* * *

В эту холодную летнюю ночь
При звуках рождения жёлтых листьев
От сна и вина копошащихся почв
Мураш не замерзнет в дубраве мглистой
У затворённых ворот.
Рощу разбудит пожар, и к утру
Здесь не останется прежнего мира —
Духи лесов муравьиную грудь
Выбрали главным ориентиром,
Прочь уводящим народ.
То ли в насмешку, то ли в отсутствие
Славных героев участь назначена —
Греется рыжий тихим предчувствием,
Усики трогает озадаченно.
Верю, что он не умрёт.


НОЯБРЬ

По панцирю запекшейся земли
Звенят ботинки, обретая шпоры
Из листьев, серебрящихся в пыли.
И ни к чему благие разговоры,
Идти в военкомат или сбежать.
Отточен слог, карандаши и нервы.
Свобода вырывается из плевры.
Вдохнуть железный мир — и не дышать.


* * *

Как описать колдобины дорог,
Глазёнки васильков среди бурьяна,
По вечерам шатающихся пьяных,
Загар домов со стороны дворов?
Удачно сматериться мы умеем,
Слова любви даются нам не трудно,
Но не найти совета в словарях,
Когда почувствуешь, как яблони немеют
Морозом; как асфальт, рябой и скудный,
Под каблучками нежится и млеет,
Кусает крыши рыжая заря...
Как улицы родные описать —
Всю эту боль — живые чудеса?


РЫБАКИ

Здесь не шуршат зелёные хвощи,
Касаясь шей упругих диплодочьих, —
Здесь из глубин таинственных лещи
Всплывают для охоты светлой ночью.
В корягах этих вороной налим
Живёт уже сто лет, он знает сказки
О том, как здесь ходили корабли,
Таится от кикимориной ласки.
Здесь солнце летом очень горячо,
Тяжёлый шмель в берёзе сладил скит.
А вечерами на тройной крючок
Цепляют звёзды с неба рыбаки.


* * *

Испеки пирожков мне со счастьем —
На вокзале продам пирожки.
Их разломят на разные части
Выпивающие мужики.
Пацанёнок покормит кошку,
Угостятся чуть-чуть сизари —
Это, может быть, на немножко
Отзовется в моём нутри.
Знаешь, как с утра беспонтово
Встать и видеть, что всё не так!
Подари мне дух пирожковый —
Слишком чашка моя пуста...


* * *

А на небе горело окно,
И дрожала звезда в штукатурке,
Всё пытаясь в него заглянуть.
Так таинственно было. Темно.
Что-то ангел пытался шепнуть —
Поворачивал ключик в шкатулке.
Мы прошли первый столбик, второй,
Загадали: у третьего. Точно.
Так и будет, но только не нынче.
Всё ж осталось счастливой порой,
Ведь пишу я теперь эти строчки.
За зеркальным стеклом кто-то хнычет.
Нынче ангел приснился. Седой.


* * *

И это тоже жизнь была —
Солдатик нёс кота под мышкой,
Весна пожухлый день рвала.
Посеяв записную книжку,
Я продолжал идти вперёд,
Не зная, где он расположен, —
Как забывал войну народ.
Навстречу — чёрт, красив, ухожен...
Иди ты к чёрту! Шла весна.
Из камуфляжа пробивались
Обрывки девственного сна.
Я шёл вперёд — такая малость!
И свежий лист, как чистый холст, —
Уже кому-то предназначен, —
Ещё не знал меня. Был холост,
И впереди ждала удача.


* * *

Когда волки выберут душу,
отказавшись от крови,
Когда солнце выйдет на сушу
и вымолвит слово,
Тогда мы узрим друг в друге
всё то, что имеем,
и выйдем из этого круга
жизни, — мы станем ею.




Альманах "Чёрные дыры букв" 6, 2017.



Юрий Оганесян


"Строчки выписывают меня вписанного в четыре стены на все четыре измерения"


ИГРОК


Может быть, будучи в действительности ребром,
ты пребываешь вопросом.
Но у бога смешаны карты - вместо дамы валет.

Я крою масть, без конца, конечно,
претерпевая в финале фиаско - крыт.
Карты чертят меня, чёрт бы попутал их.

Вопрос ребром о ребре, покинувшим лоно -
лишь блуд неугомонной извилины.
Но она возвращается в лоно, чёрт бы её... наконец.

Может быть, будучи в действительности ребром,
ты пребываешь
восторгом,
востоком,
солнечным током,
струящимся к окнам...


РЕИНКАРНАЦИЯ


Если N раз изгибать искривлённое,
выйдет прямое.
Как ветром поломанный парк, впитавшийся в землю.

Поэтому ждать - резать слух,
ибо кричать о пощаде -
значит резать под корень, зная закон.


МЕТАМОРФОЗЫ


Неизменное изменяемо.
Период полураспада
сменяется периодом формо-мирования .
Частицы мозаики в единстве -
палитра оттенков.
Жизнь - таблица умножения цветов.


ПРИВЫЧНОЕ


Не чувствуя принадлежности,
когда ветер намеками шлёт к волжским устам,
я бегу медленным шагом через проспекты и шоссе
по своим по делам.

Не чувствуешь принадлежности;
и когда тебя много, часто прогуливаешь дни и ночи в приятном бреду, сочиняя без страха забыть
свою vita nuova - строку.

И чувствуя принадлежность,
внимая самым внезапным вниманиям ритмов,
быстро и ловко ползёшь,
оттеняя случайные блики, внушая себе вязкость "измов".

Не чувствуя чувства,
когда ветер струится карпускулами,
принадлежишь только себе, обегая медленно в танце весь город,
с его нервами, хрустами, пульсами,

оживаешь и чувствуешь -
принадлежишь.


***


Деталь мастерства:
в непорочной связи
разрешаются затемно
не дающие спать дела;

в их естество
можно не верить,
можно плыть в никуда,
пряча за шкафом лицо.

Не надо смотреть
на лица домов, на их ноги
не стоит надеяться.
Только воспеть,

и уйти, как завещано
богами предшествия.
Не волочь камень,
однако — выполнять, что обещано.


ГИБЕЛЬ ВАВИЛОНСКОЙ БИБЛИОТЕКИ


Всмывь льёт летами-лентами
вода расхищает наше.
Тише, всё тише тушит скелеты с книгами-стенками,
на дыбы поднимает монашье.

Сломается Вавилон метеориями
великий размоется в прямь.
Встарь мы не молчали при горе,
ибо выкрики суть веская брань.

Мысль как ставшее: вылезши,
больше не станем потомками и, конечно, отцами.
Образовавшись, мы сдвинуты, ибо не смысливши
мы звучали сквозь Вавилон голосами.

Бессильному силы бессмысленно мало
равно как сильному — тяга.
Оба впроголодь ввязаны, так что чисто фигурально
они есть часть дуального стакана.

______________________________________________
Всмывь льёт летами-лентами
вода расхищает наше.
Тише, всё тише тушит скелеты с книгами-стенками,
прибирает осколки оставшихся.




Журнал "Подъем" 9, 2017.



Уголек


ЕКАТЕРИНА МАКУШИНА


Екатерина Александровна Макушина родилась в городе Воронеже. Окончила юридический факультет Воронежского государственного университета. Работает адвокатом. Публиковалась в журнале "Подъём", региональных альманахах и сборниках. Автор двух поэтических сборников. Участница Воронежских областных совещаний молодых литераторов 2013, 2016 годов. Лауреат Исаевской премии 2017 года. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.


УГОЛЕК


* * *

Собирались тучи, давила мгла —
Саламандру горную ты нашла.

Принесла домой, завернула в плед,
Словно здесь жила она сотню лет.

Я просил: "Оставь, не мани беду".
Только сам теперь по дождю бреду.

Я бреду один, я в ночи кружу
Да украдкой в окна твои гляжу.

Там, где ждали зорюшку мы вдвоем —
Саламандра спит на плече твоем.

И в чернильно-бархатной темноте
Огонек искрит на ее хвосте.

Будет ночь тиха, будет сон глубок,
За кровать закатится уголек,

Разгорится пламя, сверкнет в дыму,
К изголовью спустится твоему…

Но пока твой дом не узнал огня,
И на помощь ты не зовешь меня.

Только дремлют липы в ночной тиши
Да у речки шепчутся камыши,

Да с востока тянет заря крыло…
Ты, конечно, спишь. И тебе тепло.


* * *

Над кострищем — тоненькой нитью дым,
Еле слышно трещат дрова.
Не топчи золу, не носи воды,
Если искра твоя жива.

Капли света рдеют в кольце теней,
За собой в черноту маня.
…А когда я буду гореть в огне,
Ты запомни огнем меня.


* * *

А вся любовь — игра воображенья.
Как ветер, что летел — и был таков.
Как солнечного зайчика вторженье:
По крыше, по карнизу — скок-поскок!

За ним гоняться — странная затея.
Едва дыша, ловить в ладонях свет.
И плакать о придуманной потере:
Потерянного не было и нет.

Ну что ж, иди, увидишь все воочью,
Лети на блики белого огня…
А кто мне снился позапрошлой ночью —
Пожалуйста, не спрашивай меня.


* * *

Фотография на память. Ветер, смех, раскрытый зонт.
Розоватыми волнами наплывает горизонт.
Вниз и вниз текут ступени. Город плещется у ног.
Мне и небо — по колено, вам и горы — не порог.

Так и греться, так и драться, и ловить губами прядь.
Зонт уплыл и потерялся. Это весело — терять.
Хочешь — пей глазами пламя, хочешь — искорки лови…
Фотография на память — чуть не сбывшейся любви.


* * *

А глаза у тебя —
                       серые.
А слова все звенят
                                 ласково.
Уж такая была
                          смелая,
За твоею пошла
                           сказкою.

Алой лентой вилась
                                    зорюшка,
Расплеталась коса
                                 русая.
Ай ты, воля моя,
                            волюшка,
Ай ты, радость моя
                                  грустная.
Где дорожка моя
                             торная?
Где подружки мои
                                 верные?
Косогором иду —
                         гордая.
…А глаза у тебя —
                            серые


* * *

…А пока не скажут, что я грешу,
Я на грех не очень-то и спешу.
Я пою, как пел, я живу, как жил,
Как Господь мне на душу положил.

Но однажды, ликом грозней войны,
Проповедник спустится со стены.
"Не ругайся здесь да не смейся там:
Ты, неверный, наш оскверняешь храм".

В вашей правде по уши — что в долгах,
По болоту топаю в сапогах.
Если вам болото — пречистый храм…
Вы простите мне. Как прощаю вам.


САНКИ

Подкати к оврагу санки.
Сядем вместе — и вперед.
Сквозь пушистую обманку
Еле виден тонкий лед.

Долю грозную пророчат
Черной стужи миражи.
Гуще тучи, дни короче…
Ты держи меня, держи.

Шалость лучшая на свете —
Капюшон смахнуть с лица
И лететь навстречу ветру
По дороге без конца.




Журнал "Подъем" 9, 2017.



Уголек


ЕКАТЕРИНА МАКУШИНА


Екатерина Александровна Макушина родилась в городе Воронеже. Окончила юридический факультет Воронежского государственного университета. Работает адвокатом. Публиковалась в журнале "Подъём", региональных альманахах и сборниках. Автор двух поэтических сборников. Участница Воронежских областных совещаний молодых литераторов 2013, 2016 годов. Лауреат Исаевской премии 2017 года. Член Союза писателей России. Живет в Воронеже.


УГОЛЕК


* * *

Собирались тучи, давила мгла —
Саламандру горную ты нашла.

Принесла домой, завернула в плед,
Словно здесь жила она сотню лет.

Я просил: "Оставь, не мани беду".
Только сам теперь по дождю бреду.

Я бреду один, я в ночи кружу
Да украдкой в окна твои гляжу.

Там, где ждали зорюшку мы вдвоем —
Саламандра спит на плече твоем.

И в чернильно-бархатной темноте
Огонек искрит на ее хвосте.

Будет ночь тиха, будет сон глубок,
За кровать закатится уголек,

Разгорится пламя, сверкнет в дыму,
К изголовью спустится твоему…

Но пока твой дом не узнал огня,
И на помощь ты не зовешь меня.

Только дремлют липы в ночной тиши
Да у речки шепчутся камыши,

Да с востока тянет заря крыло…
Ты, конечно, спишь. И тебе тепло.


* * *

Над кострищем — тоненькой нитью дым,
Еле слышно трещат дрова.
Не топчи золу, не носи воды,
Если искра твоя жива.

Капли света рдеют в кольце теней,
За собой в черноту маня.
…А когда я буду гореть в огне,
Ты запомни огнем меня.


* * *

А вся любовь — игра воображенья.
Как ветер, что летел — и был таков.
Как солнечного зайчика вторженье:
По крыше, по карнизу — скок-поскок!

За ним гоняться — странная затея.
Едва дыша, ловить в ладонях свет.
И плакать о придуманной потере:
Потерянного не было и нет.

Ну что ж, иди, увидишь все воочью,
Лети на блики белого огня…
А кто мне снился позапрошлой ночью —
Пожалуйста, не спрашивай меня.


* * *

Фотография на память. Ветер, смех, раскрытый зонт.
Розоватыми волнами наплывает горизонт.
Вниз и вниз текут ступени. Город плещется у ног.
Мне и небо — по колено, вам и горы — не порог.

Так и греться, так и драться, и ловить губами прядь.
Зонт уплыл и потерялся. Это весело — терять.
Хочешь — пей глазами пламя, хочешь — искорки лови…
Фотография на память — чуть не сбывшейся любви.


* * *

А глаза у тебя —
                       серые.
А слова все звенят
                                 ласково.
Уж такая была
                          смелая,
За твоею пошла
                           сказкою.

Алой лентой вилась
                                    зорюшка,
Расплеталась коса
                                 русая.
Ай ты, воля моя,
                            волюшка,
Ай ты, радость моя
                                  грустная.
Где дорожка моя
                             торная?
Где подружки мои
                                 верные?
Косогором иду —
                         гордая.
…А глаза у тебя —
                            серые


* * *

…А пока не скажут, что я грешу,
Я на грех не очень-то и спешу.
Я пою, как пел, я живу, как жил,
Как Господь мне на душу положил.

Но однажды, ликом грозней войны,
Проповедник спустится со стены.
"Не ругайся здесь да не смейся там:
Ты, неверный, наш оскверняешь храм".

В вашей правде по уши — что в долгах,
По болоту топаю в сапогах.
Если вам болото — пречистый храм…
Вы простите мне. Как прощаю вам.


САНКИ

Подкати к оврагу санки.
Сядем вместе — и вперед.
Сквозь пушистую обманку
Еле виден тонкий лед.

Долю грозную пророчат
Черной стужи миражи.
Гуще тучи, дни короче…
Ты держи меня, держи.

Шалость лучшая на свете —
Капюшон смахнуть с лица
И лететь навстречу ветру
По дороге без конца.




Журнал "Литературный Азербайджан" 11 2017.



Стихи


ГАБИЛЬ

В ненастный день, под музыку дождя…

Завоет норд, нахмурятся бульвары,
Намокнут городские тротуары,
Ускорят шаг прохожие тотчас,
И всколыхнется память. Так не раз
С тобой гуляли, несмотря на грязь,
В ненастный день, под музыку дождя…

Бушует норд, лупася в окна, двери,
И дождь струится, и пустеют скверы,
И прячутся в укрытья робко пары,
И в слякоти и жиже тротуары,
А мы в обнимку шествуем с тобой –
Нам нипочем и ливень проливной.

Ярится ветер… Песни напевая,
Былые встречи мне напоминая.
Мелькнула девушка в окне трамвая,
Жакетик сквозь стекло я вижу,
                                             вопрошая:
Не ты ли, дорогая,
Привиделась в ненастный день,
                             под проливным дождем?..

Бушует норд. И на душе – гроза,
И каждая дождинка – как слеза.
Тебя, тебя ищу опять глазами
Под пасмурными злыми небесами
В ненастный день, под музыку дождя…


***

Привычны мне свидания с тобой.
Привычку ты любовью назови.
А если истомился ты тоской,
Томленье – лишь иллюзия любви.
Божись, клянись в любви мне вновь и вновь,
Но клятвы, заклинанья – не любовь.
Воспой глаза и писаную бровь,
Твои восторги – это не любовь.
Иллюзиями чувства не живи,
Не ожидай ты от меня любви.
Не волен юность я назад вернуть,
И сердце в пламя страсти окунуть.
Где и на смерть готовая отвага,
Где сладостная жертвенная плаха?..


Листопад

Играют в нарды старики
Под сенью городского сада,
Глядят на зары сквозь очки,
В глазах азарт или досада.
Игрою тешится душа,
Особенно, счет "пяндж-гоша" –
"Пятерок пара" – хороша…
Но тут в игру вмешалась осень,
И морось омрачила просинь,
Доска игральная промокла,
Покрылась каплями, оглохла…
Как ни шарахают они,
Не слышно громкой стукотни.
Пропал кураж, исчез азарт,
Какой же смак от мокрых нард?..
– А может быть, прерваться нам? –
Нахмурил брови Миралам.
– Пожалуй, – буркнул Агабек
И жестом показал наверх:
– Земля вершит круговорот.
– И осень встала у ворот…
– А там нагрянут холода,
Зима, весна… И так всегда…
– А мы-то как? И что нас ждет?..
– Для нам настанет наш черед…
Как ни крути ты зары, брат,
Отсрочки ты не жди от нард…
Есть час восхода, час заката…
Ты слышишь шелест листопада?

Перевод Сиявуша МАМЕДЗАДЕ




Журнал "Южное Сияние" 2 (26), 2018.



Многоточие чаек качает Морфей


МНОГОТОЧИЕ ЧАЕК КАЧАЕТ МОРФЕЙ



СЕМЁН АБРАМОВИЧ



ЯНВАРСКАЯ АНОМАЛИЯ


Тишина. По карнизу спустился закат.
День уходит на запад, алея.
Где-то парочкой бродят метель-снегопад
и в январь возвратиться не смеют.

Календарно – зима, а по факту – весна
или в окна стучащая осень.
Неуместною кажется даже сосна,
из лесов, ставших матрицей просек.

Ах, как много веков острый звон топора
не обходит вниманьем красавиц.
И везут их, и тащат… Такая пора
новогодней безжалостной яви.

И стекает янтарной слезою смола
по стволу, прилипая к ладоням.
Человеческих душ ледяная скала
в этих хвойных отдушинах тонет.


ЕСЛИ МОЖЕШЬ – ЖИВИ


Одинокому сердцу томительно ночью.
Час не час, ночь не ночь, сон не сон.
Первый луч заползает в цветочный вазон
под рассветные склоки сорочьи.

Свет и тень растеклись по стене, по стеклу.
И бессонницы след растворился туманно.
Это час колдовства, это время обмана…
В каждой щёлочке, в каждом углу.

Ах, судьба – ворожейка! Прошлых лет перебор.
Над парящей водой слабый рокот парома.
Под мелодию ветра шаги метронома,
нескончаемый поиск, пожизненный спор.

Взбудоражена рябью бескрайняя гладь,
устремлённая взором к бескрайнему небу.
И бросаются с криками чайки за хлебом,
залетая рифмованной строчкой в тетрадь.

Что мы делим, что ищем на грешной земле?
Истязая себя, заплутавшие души.
От того ли смертельною хваткою душит
мысль о нашем, идущем ко дну, корабле?

Но спасителен круг благодатной любви.
В каждой клетке твоей неизбывная память.
Годы, годы… Года, словно снежная замять…
Заклинаньем звучат: "Если можешь – живи!"


АПРЕЛЬСКИЙ ТУМАН


Кромсали мглу огни и краны.
Стонал маяк. Висел туман.
Плыла аркада тенью странной
в палитре заревых румян.
В молочных волнах жались клёны.
Трусило крылья вороньё.
На островках травы зелёной
скрипело чахлое сучьё.
Над снежной шапкой сливы дикой
витал прогорклый слабый дух.
И море было многолико,
и острым взор, и острым слух.
Гудел, как улей порт бессонный,
мерцал сквозь мокрые кусты.
Маяк, туманом заведённый,
оград нащупывал персты.
И плыли меди грузной звоны,
и плыли в небесах кресты.
До храма, храмовой Иконы
было каких-то полверсты.
Мир замер и, храня молчанье
у монастырских белых стен,
намёками на покаянье
всем говорил: "Я – жизнь, я – тлен…".
И грешных душ дрожали плечи.
В лампадах трепетал огонь.
И оплавлялись, плача, свечи,
вощиной тёплою в ладонь.


***

Ах, туманы, туманы, туманы!
Что ж вы утро прохладное марта
превращаете в кашу из манны,
новым дням создавая фальстарты.

Хватит, хватит над нами глумиться,
над хорами курлычащих братьев.
Дайте ж почкам апрельским родиться,
наши души согрев благодатью.

Расступитесь и дайте дорогу
ручейкам, ледоходам, капелям.
Чтобы наши сердца понемногу
этой новой весной заболели!


***

Дышу этим утром, зелёной травою,
Кипящим прибоем дышу и дышу.
Заливом. Живою морскою волною,
Со стайкою чаек к восходу спешу.
На первое вдох. Выдох? Он – на второе.
Напрасно терзаюсь, напрасно ропщу,
Жалея, что склон небоскребом раскроен.
Упрямо глазами барокко ищу,
Рассвет, пробиваясь, бросается в море,
Дорожку ко мне разодев в серебро.
Дорога поэтов – дорога изгоев,
В чьих строках рифмуются боль и добро,
И можно часами мечтать у прибоя
И рдяный встречать над водой медальон.
Что стало с людьми и Одессой родною?
К кому вопиющий мой глас обращён?
Но катятся, катятся серые волны,
Вздыхают и бьются о берег седой.
И тут не помочь ни метанием молний,
Ни словом, ни истиной прописной.
Огромное яркое медное солнце
Всплывает из строгих солёных глубин,
Рождается день над Ямато1 японцев,
У нас – в алых красках ветрил бригантин,
И я, вспоминая Жюль Верна и Грина,
Мечтаю по-детски в рассветной поре,
Чтоб день этот новый, родившись в пучине,
Был лучшим из дней в золотом сентябре.
____
"Ямато" – древнее название родины японцев.


КОРАБЛИКИ ИЗ ВЧЕРАШНИХ ГАЗЕТ


Бледнолика луна, серебрится волна,
рассыпается в брызгах прибой.
От воды до песка протянулась струна,
корабельный гудок, как гобой.
Мягок тёплый асфальт, нежен тёплый гранит,
и в ладонях живая вода.
Южной ночи графит, звёздным небом фонит
и цепляется за провода.
У стихии морской время, встав на постой,
спит, устав, утомившись от дня.
Только бакен не спит и играет с волной,
красный свет в темноту оброня.
Многоточие чаек качает Морфей,
снится чайкам солёный рассвет.
К дальним далям прильнули тела кораблей
из промокших до нитки газет…


***

А осень льёт, а осень льёт.
В сырой ноябрьской оправе
рыдают окна, плачут травы
среди намокших позолот.

И жёлтый лист, как майский мёд.
Слегка горчит напоминаньем
о тёплом лете. Нынче – дальнем,
куда ведёт пернатых лёт.

И только протяни ладонь –
она наполнится водою,
и отражением, не скрою,
в котором хрупкий мир. Не тронь.

А осень льёт, а осень льёт.
Рассвет осиливает ветви.
Уже седьмого часа четверть
и новый день уже грядёт.

Звонарь разбрасывает звон.
Дождь мечет струи, сыплет капли.
И благ в душе бодрящий наплеск –
сладкоголосый перезвон.

Вперед по жёлтым пятнам луж!
Туда, где тучи налитые
лучи пронзают заревые,
и алый свет стирает тушь.


***

Мне шептала тихо осень:
"Всё проходит, всё проходит".
И в амбар сложили косы,
где вино живое бродит.

Утром сонная калитка
голосит, скрипя и плача.
Только ветер духом зыбким
из листвы скрутил калачик.

Из тягучего тумана
голос птицы незнакомой,
и алеет диск шаманный
из небесного разлома.

От листвы сгоревшей горечь
мягко стелется от тына.
И с кукушкой будто спорит
перестуками дрезина.

Смотрят, влагу призывая,
чернооко чернозёмы.
И от края и до края
золотые окоёмы.


***

Синяя луна стучится в окна,
Паутину звёзд спустив в ладони.
Я в который раз ночь эту проклял,
Вспоминая вечер у "Фанкони",
Вспоминая вечер слово в слово,
Вспоминая смыслы, чувства, ритмы,
Всё, что вырвалось и зазвенело снова,
Вырвалось и стало явным, зримым,
Вспоминая ваших плеч волненье,
Ваших глаз зелёные глубины.
От среды – сто лет до воскресенья,
Каждый час неимоверно длинный.
Я мечтаю вновь о нашей встрече,
Так желают лишь воды в пустыне.
Сердце рвётся… Предрассветье млечно
Под гуленье пары голубиной…